×

Предупреждение

JUser: :_load: Не удалось загрузить пользователя с ID: 791
15:50, 16 июня 2016

Философские размышления о некоторых проблемах теории этничности

ФИЛОСОФСКИЕ НАУКИ

  

Полагаем, что многим из тех, кому доводилось читать кур­сы этнологии, этносоциологии и этнополитологии, приходи­лось сталкиваться с некоторой логической неопределенностью соотношения таких ключевых понятий данных дисциплин как «этнос» и «этничность». Диапазон этой неопределенно­сти простирается от фактического отождествления этих ка­тегорий (вплоть до их взаимозамены) до их логической раз- нопорядковости. В последнем случае весьма показательна позиция сторонников конструктивизма, которые (сошлемся здесь на авторитетное мнение В. А. Тишкова и Ю. П. Шабаева) определяют этнос как общность людей, формирующуюся на основе культурной самоидентификации..., а этничность, как «процесс социального конструирования воображаемых общ­ностей...».

Между тем, в отечественной науке уже достаточно давно сложилась устойчивая традиция трактовки этничности, как совокупности характерных специфических культурных при­знаков, отличающих одну этническую группу от другой, или как совокупность культурных черт, характерных для той или иной этнической общности, что в принципе одно и то же. От­сюда следует, что в логическом смысле понятие «этничность» можно трактовать как видовое отличие категории «этнос», как его качественную определенность. И тогда рабочее опре­деление этноса, которое с логической точки зрения должно включать в себя его ближайший род и видовое отличие, мож­но сформулировать следующим образом: этнос - это истори­чески сложившаяся общность людей, обладающая во многом уникальной этничностью, понимаемой (и далее перефраз из учебного пособия Ю. П. Шабаева и А. П. Садохина) как специ­фическое качество группы, то есть комплекс атрибутов (само­название, язык, образ жизни и др.), объединяющих эту группу в единую общность на основе этнической самоидентифика­ции индивидов, входящих в нее и рассматривающих себя как «мы», то есть как культурно отличающихся от представителей других подобных групп - «они».

И еще. Известно, что, по мнению сторонников примор- диалистского подхода, этносы возникают в результате дли­тельного исторического процесса этногенеза, который носит в основном объективный характер. По мнению же конструк­тивистов, этносы возникают в результате достаточно скоро­течного по историческим меркам процесса искусственного социального конструирования воображаемых общностей, то есть процесс этот носит в основном субъективный характер, основанный на вере в то, что эти общности связаны естествен­ными связями, единым типом культуры и идеей или мифом об общности происхождения и общей истории.

Представители иных теоретических подходов в этноло­гии, а именно: инструментализма и функционализма - не утруждают себя проблемами этногенеза. Впрочем, в рассма­триваемом аспекте инструментализм вполне можно тракто­вать как ветвь конструктивизма. Ибо в основе того и другого подходов лежит постулат об осознанной, целенаправленной деятельности человека в области этностроительства и этнопо- литики. Не случайно, что сами эти подходы возникают при­мерно в одно и то же время - в конце 60-х - начале 70-х годов XX века.

В целом же, особо не увлекаясь научной критикой при- мордиализма и конструктивизма (автор этих строк обстоя­тельно проделал это ранее, отметим, что оба эти подхода, на наш взгляд, содержат в себе рациональное зерно. Однако и тот и другой, к сожалению, страдают противоречивой односто­ронностью. Первый из них (примордиалистский) абсолюти­зирует значение объективных факторов в процессе этногенеза настолько же, насколько второй (конструктивистский) абсо­лютизирует значение факторов субъективных. Более полная истина, пожалуй, видится в синтезе обоих этих начал, где они в купе с инструментализмом могут представить собой некую теоретическую целостность.

В лоне этой целостности примордиализм, используя тер­минологию Гегеля, в большей степени отражал бы начальную стадию этнического становления - этнос «в себе». Тогда как конструктивизм (и инструментализм) - его зрелую стадию - этнос «для себя». По логике вещей их синтез будет представ­лять собой теоретическую конструкцию «в себе и для себя», снимающую противоречие предшествующей односторонно­сти обоих подходов.

И последнее, согласимся с тем постулатом, что в лоне со­временного мира действуют две противоречивые тенденции в развитии национального вопроса. Кратко определяя одну из них как тенденцию к универсализации, а вторую - к инди­видуализации, мы ограничимся здесь констатацией того, что народы нынешней России, как и большинство народов стран посткоммунистического мира, подвержены прежде всего действию именно второй тенденции. Суть последней состо­ит в национальном пробуждении народов, в их стремлении к развитию собственной культуры, сохранению своих обычаев и традиций, языка, развитию собственной экономики, созда­нию суверенных этнонациональных государственных образо­ваний и др., что в совокупности должно способствовать фор­мированию неповторимого духовно-национального лица.

Понятно, что процесс этот начался не сегодня. Можно ут­верждать, что в свое время он был либо безжалостно попран унифицирующим тоталитарным механизмом политической власти, существовавшим в нашей стране, либо заторможен у тех народов, которые еще не вступили в пору национального пробуждения в полной мере. И хотя подспудно процесс этот, несомненно, протекал в недрах коммунистических государств, принимая, зачастую, уродливые формы, однако своего долж­ного развития он, разумеется, не достиг. А потому его волна, усиленная различными катализаторами в условиях мирового кризиса системы «реального социализма», приобрела бук­вально катастрофический, взрывной характер.

В этой связи не может не привлекать внимания на пер­вый взгляд удивительная в своей стремительности взаимоза­мена господствующих в обществе идеологических парадигм, которые, казалось бы, принципиально исключают друг друга. В данном случае имеется в виду замена принципа «пролетар­ского интернационализма», как составного момента коммуни­стической идеологии, принципом «национализма». Действи­тельно, поверхностному наблюдателю может показаться, что оба означенных идеологических подхода и, самое главное, те стереотипы массового сознания и поведения людей, которые они порождают, диаметрально противоположны друг другу по своей сути, а потому несовместимы. На самом же деле сво­еобразная преемственность означенных начал говорит, на наш взгляд, об их глубинном внутреннем родстве, предопределив­шем столь быстрый переход от одного к другому.

Родство видится, прежде всего, в коллективистском ха­рактере коммунистических и посткоммунистических этнонациональных политических режимов, исповедующих данные принципы. Оно в тех жизненных условиях, которые порожда­ют, и в тех традициях массового сознания, которым отвечают эти жизненные устои и пестующие их политические режимы. В духовном плане массовый человек и там и здесь выступает, прежде всего, как родовой индивид, т.е. как персонифициро­ванный носитель родовых качеств. Личностное, самодеятель­ное начало еще не пробудилось в нем в достаточной мере, оно подчинено таким массивным телам истории, как класс, госу­дарство, нация. В политическом плане подобные индивиды неизбежно тяготеют к автократическим формам правления, предполагающим патриархальную опеку над неразвитыми подданными рода и олицетворяющим их всезнающим, всеви­дящим, мудрым и всесильным (и, может быть, даже «всена­родно» избранным) властителям, будь то генеральный секре­тарь, председатель или президент.

В социально-психологическом плане крах коммунистиче­ской государственности и тотальной коллективности привел к тому, что все социальное существование человека, казавшееся ему таким незыблемым, вечным и надежным (хотя во многом и несовершенным), рухнуло в одно мгновение, обнажив инди­видуальную человеческую уязвимость. И вот люди, подавляю­щее большинство людей, привыкших за долгие годы к «отече­ской» опеке государства и коллектива и не способных в своей массе к самостоятельному решению внезапно обрушившихся на них проблем, вновь инстинктивно стали искать утраченные коллективные подпорки, духовную общность с себе подобны­ми для того, чтобы не чувствовать своего, леденящего душу, одиночества и порождаемого им страха и отчаяния за соб­ственное существование.

Именно в этот момент этнос, нация начинают восприни­маться людьми как аварийная референтная группа поддерж­ки. А магистральное направление выхода из сложившейся си­туации мятущегося человека было подсказано старой и новой этнонациональной элитой, которая возглавила этот процесс консолидации народов вокруг новых коллективистских идей и небезуспешно попыталась идеологически и организационно­политически направить его в новое родовое, теперь уже этнонациональное русло.

Ни в коей мере не отрицая моментов общедемократи­ческой направленности этих процессов, обратим внимание только на то, что если они происходят на фоне серьезных вну­тренних и внешних социально-экономических и политиче­ских кризисов (а так и происходило на необъятных просторах бывшего СССР), высока вероятность того, что скрытая энергия социальной неудовлетворенности народов может быть умело направлена в русло межэтнических противоречий. Этим уже не раз пользовались в своих корыстных интересах различные полууголовные объединения, коррумпированные слои и этно- краты. В итоге все означенные факторы, и это, пожалуй, об­щее, что роднит между собой почти все полиэтнические пост­коммунистические страны, попавшие в подобное положение, приводят к тому, что в них начинаются бурные и болезненные, а зачастую кровавые процессы национально-государственного и этнического размежевания. Последние же далеко не всегда ведут народы к реализации их насущных жизненных интере­сов, но почти наверняка завершаются становлением этнократических по форме и авторитарных по духу и содержанию по­литических режимов.


 



© 2014 Евразийский новостной клуб