11:29, 25 Июль 2016

Развитие практики суда Евразийского экономического союза (на примере дела «ИП. Тарасик К. П. против комиссии»)

ЕВРАЗИЙСКАЯ ИНТЕГРАЦИЯ

  

Договор о Евразийском экономическом союзе 2014 г. ре­формировал Суд ЕврАзЭС, изменив его название и существен­но ограничив его полномочия. Первый акт обновленного Суда был вынесен 10 марта 2015 г. (Постановление от 10 марта 2015 г. по делу «ТОО «Гамма» против Комиссии»). За год (до 28 мар­та 2016 г.) в Суд поступило 9 дел. Суд вынес 4 постановления об оставлении заявления без движения; 2 постановления об отказе в принятии заявления к рассмотрению (в связи с несо­блюдением досудебного порядка и отсутствием доказательств нарушения прав); 8 постановлений о принятии дела к про­изводству; 1 постановление о прекращении производства по делу в связи с отказом заявителя от поддержания требований; 1 решение по существу, 1 апелляционное постановление по существу. Двумя судьями (К.Л. Чайкой и Т. Н. Нешатаевой) были составлены особые мнения. Практика Суда, таким об­разом, пока довольно скудна. Тем более интересным и значи­мым является первое дело, рассмотренное Судом по существу - дело «ИП Тарасик К.П. против Комиссии».

Фактические обстоятельства дела таковы. Заявитель (ИП Тарасик К.П.) ввез в Казахстан транспортные средства типа «Truck» («Nissan Titan», «Toyota Tundra», «Ford-F150»), задекла­рировав их как грузовые автомобили (код 8704 ТН ВЭД ТС 2012 г. - моторные транспортные средства для перевозки грузов). Таможенные органы Казахстана, однако, определили данные средства как «моторные транспортные средства на шасси лег­кового автомобиля с платформой для грузов и кабиной води­теля, отделенной от грузового отсека жесткой стационарной перегородкой, с объемом двигателя более 3 000 кубических сантиметров», что сделало их подакцизным товаром (ст. 279(6) Налогового кодекса Казахстана). При этом таможенные орга­ны не изменили код 8704 ТН на код 8703 ТН (легковые авто­мобили, предназначенные главным образом для перевозки людей). В связи с неуплатой заявителем акциза таможенные органы отказали в выпуске автомобилей, а впоследствии аре­стовали и изъяли их.

Заявитель обратился в Комиссию. Он настаивал на том, что ввезенные средства являются грузовыми, и ссылался в обоснование этого на Соглашение о принятии единообраз­ных технических предписаний для колесных транспортных средств 1958 г. (Женевское соглашение) и технические регла­менты Казахстана и Таможенного союза (№ 877), которые не используют понятия моторного транспортного средства на шасси легкового автомобиля, но используют понятие грузово­го транспортного средства и его шасси. Комиссия, однако, не стала вмешиваться, сообщив заявителю, что оценка правомер­ности решений национальных таможенных органов выходит за пределы ее компетенции, а вопросы уплаты акцизов входят в компетенцию государственных органов Казахстана. После этого заявитель обратился в Суд с требованиями о признании бездействия Комиссии противоправным и нарушающим его права и о признании Решения Комиссии от 16 августа 2011 г. № 751 «О классификации транспортных средств типа "Pick Up"» не соответствующим международным договорам (это решение квалифицирует некоторые пикапы как легковые транспортные средства).

В Решении от 28 декабря 2015 г. Коллегия Суда рассмотре­ла вопрос по существу. Сославшись на п. 39(2) Статута Суда, она указала на необходимость выполнения двух условий при­емлемости заявления: бездействие Комиссии должно непо­средственно затрагивать права и интересы хозяйствующего субъекта; бездействие Комиссии должно влечь нарушение прав и интересов хозяйствующего субъекта, предоставленных международными договорами. Коллегия указала, что «в рам­ках иска о бездействии может оспариваться отрицательный от­вет Комиссии, если совершение испрашиваемого заявителем действия является ее прямой обязанностью, которая не может быть делегирована иным лицам»; при этом «обязанность со­вершения испрашиваемого заявителем действия должна сле­довать из общих принципов и норм международного права, решений органов интеграционного объединения».

Коллегия сочла, что ключевой для данного дела является функция мониторинга исполнения международных договоров (ст. 18 Договора о Комиссии 2011 г.). При отсутствии прямого запрета хозяйствующие субъекты могут инициировать функ­цию мониторинга, однако, для этого им необходимо привести доказательства несоответствия внутренних норм международ­ным договорам либо существования разной практики приме­нения договоров в государствах-членах. Неоднообразная прак­тика взимания акцизов с грузовых автомобилей не нарушает договоры. Право Союза не регулирует вопросы, связанные с определением подакцизных товаров; оно лишь устанавливает перспективу гармонизации акцизного законодательства; со­ответственно, данные вопросы относятся к компетенции на­ционального законодателя. Признаки товаров, подлежащих акцизному обложению, не связаны с признаками товарной номенклатуры ВЭД. Коллегия не стала анализировать между­народные акты, на которые ссылался заявитель, указав, что они имеют сферу действия, отличающуюся от сферы действия налогового законодательства.

Судья К. Л. Чайка не согласился с выводами Коллегии. В своем особом мнении он указал, что Коллегии следовало дать оценку исполнения Казахстаном Женевского соглашения и решений Комиссии, в частности, Технического регламента «О безопасности колесных транспортных средств» 2015 г. Поня­тия Налогового кодекса Казахстана (тип шасси, легковой ав­томобиль) должны толковаться в том значении, в каком они используются в международных договорах. Ст. 3 Женевско­го соглашения устанавливает, что характеристики колесных транспортных средств изготовителя должна признаваться в других государствах-участниках. Это означает, что автомо­били, которые являются предметом спора и которые были определены изготовителем как грузовые, не могут рассматри­ваться как легковые без его согласия. Кроме того, налоговое законодательство Казахстана, декларируя необходимость уче­та кода ТН ВЭД ТС, устанавливает характеристики товара, не предусмотренные ТН ВЭД ТС, в результате чего при взимании акциза происходит изменение функционального назначения и кода товара. Для целей таможенного регулирования авто­мобиль рассматривается как грузовой, а для целей налогового регулирования - как легковой. В результате дефиниция «лег­ковое транспортное средство» (ст. 367 Налогового кодекса Ка­захстана) не соответствует описанию товарной позиции 8703 ТН ВЭД ТС.

В апелляционной жалобе истец во многом заимствовал аргументы судьи К. Л. Чайки: по его мнению, термины Нало­гового кодекса (тип шасси, жесткая стационарная перегород­ка, легковой автомобиль) следует применять в том значении, в каком они используются в международных договорах и актах

Союза. Тем не менее, Апелляционная палата Суда в Решении от 3 марта 2016 г. подтвердила решение Коллегии, в основ­ном повторив ее доводы. Некоторые аргументы, однако, были сформулированы впервые. В частности, Палата указала, что Женевское соглашение не является заключенным в целях и в рамках формирования договорно-правовой базы Таможенно­го союза и Единого экономического пространства. Участие в нем Казахстана не влияло на цели формирования договорно­правовой базы Союза. Соглашение не включено в право Союза и применяется только между государствами-участниками. Со­ответственно, Комиссия не обладает правом мониторинга его исполнения Казахстаном.

Судья Т. Н. Нешатаева не согласилась с выводами Пала­ты и составила особое мнение. По ее мнению, Суду следовало определить нормы Союза, регулирующие ввоз грузовых авто­мобилей, а не рассматривать вопрос об акцизах, входящий в национальную компетенцию. Кроме того, следовало прове­рить полномочия Комиссии в связи с оспариваемым реше­нием и бездействием, а не анализировать процедуру монито­ринга, о которой не заявлял истец. Сославшись на Статьи об ответственности международных организаций, Т. Н. Нешата- ева отметила, что «совершение в ответ на жалобу... иных, не требуемых заявителем действий, которые не приводят к вы­полнению международным органом своего назначения, це­лей и задач, может быть квалифицировано как бездействие». Комиссия допустила такое бездействие: заявитель просил ее признать ввозимые транспортные средства грузовыми; она, однако, не рассмотрела этот вопрос. Бездействие Комиссии противоречит Договору, т.к. для достижения главной цели Со­юза необходимо снижение нетарифных барьеров, к которым в т.ч. относится и неунифицированная практика таможенно­го оформления (разное толкование понятия «грузовое транс­портное средство» в решениях российских и казахских судов). Т. Н. Нешатаева высказала сожаление в связи с тем, что Суд открыто занял позицию Комиссии, усилив ее собственными аргументами: «В такой процессуальной ситуации у хозяйству­ющего субъекта остались лишь иллюзорные шансы на защиту своих прав и интересов в Суде, так как его реальные требова­ния оказались нерассмотренными: грузовик по-прежнему считается легковым автомобилем».

Комментарий

  1. Любой внешний комментатор, приступающий к ана­лизу решений Суда, сталкивается, прежде всего, с лингвисти­ческими трудностями: читать решения Суда - крайне сложно. Многие аспекты дела не разъясняются (например, аргумента­ция, связанная с нарушением Женевского соглашения, про­ясняется только в особом мнении К. Л. Чайки). Некоторые аспекты озвучиваются дважды, при этом с использованием различных словесных оборотов (например, Коллегия опи­сывает доводы заявителя в разделе I «Обстоятельства дела» и разделе III «Позиция истца»). В некоторых случаях Суд не считает нужным придерживаться правил русского языка. Так, в Разделе III Решения Коллегия обходится без подлежащих: характеризуя позицию истца, она пишет: «Указывает, что та­моженные органы признают.». Встречаются откровенно не­удачные обороты: так, в п. 4 Раздела VII «Выводы Суда» Колле­гия пишет: «Вместе с тем, при отсутствии прямого запрета на направление в Комиссию требования по проведению монито­ринга для хозяйствующих субъектов, они могут быть не только источниками информации, но и поводом проведения монито­ринга». Получается, что хозяйствующие субъекты могут быть «источниками информации» и «поводом проведения мони­торинга»; кроме того, здесь непонятно, к какому термину (за­прет, направление, требование, мониторинг) относится фраза «для хозяйствующих субъектов». Суд предпочитает сложные формулировки простым и не пытается сократить объем реше­ния и отдельных предложений за счет использования местои­мений, сокращения наименований актов и органов, опущения лишних деталей. Для пояснения своей позиции он порой ис­пользует формулировки, не соответствующие лексике между­народного права. Так, Палата характеризует Международ­ную конвенцию об упрощении и гармонизации таможенных процедур 1973 г., три внутренних акта Казахстана и Статьи об ответственности международных организаций 2011 г. как «вспомогательное средство для определения правовых норм, подлежащих исследованию при рассмотрении дела», - т.е. ис­пользует формулировку, которая используется ст. 38 Статута Международного суда ООН для описания доктрины и судеб­ной практики, выполняющих функцию толкования правовых норм.
  2. Лингвистические недостатки решений Суда отчасти объясняются лингвистическими недостатками применяемых актов. Так, в рассматриваемом деле Суд ссылается на ст. 12(4) Договора о Таможенном союзе и Едином экономическом про­странстве, в соответствии с которой «Единый порядок регули­рования внешнеторговой деятельности и принятия согласован­ных решений по его синхронному изменению и дополнению включает следующие области... косвенное налогообложение внешнеторговых операций с третьими странами». Сомнения здесь вызывает то, что «порядок» констатируется состоящим из «областей». Другой пример неудачной формулировки - п. 39(2) Статута, определяющий юрисдикцию Суда в данном деле: «Суд рассматривает споры, возникающие по вопросам реализации Договора, международных договоров в рамках Союза и (или) решений органов Союза. по заявлению хозяй­ствующего субъекта. о соответствии решения Комиссии или его отдельных положений, непосредственно затрагивающих права и законные интересы хозяйствующего субъекта в сфере предпринимательской и иной экономической деятельности, Договору и (или) международным договорам в рамках Союза, если такое решение или его отдельные положения повлекли нарушение предоставленных Договором и (или) международ­ными договорами в рамках Союза прав и законных интересов хозяйствующего субъекта». Непонятным здесь является соот­ношение «затрагивания» и «нарушения» прав; иными слова­ми, вопрос о том, в чем выражается «затрагивание», не покры­ваемое «нарушением». Другие проблемы толкования этой нормы связаны с неясностью термина «международные до­говоры в рамках Союза»; некорректностью выражения «заяв­ления о соответствии решения Комиссии Договору» (скорее, речь должна идти о «заявлениях о несоответствии»); вопросом о том, почему решения органов Союза упоминаются в первой части нормы и не упоминаются во второй; общей громоздко­стью формулировки.
  3. Большой проблемой является множественность приме­няемых Судом источников. Данная проблема, по всей видимо­сти, обусловлена отсутствием серьезной систематизирующей и консолидирующей работы с правом Союза, вследствие чего в отношении одного и того же предмета одновременно дей­ствуют сразу несколько актов. Так, Коллегия Суда определяет в качестве применимого права шесть договоров Союза, три ре­шения Комиссии, Женевское соглашение и два документа ЕЭК (не говоря о нормах национального права, рассмотренных Су­дом в качестве юридических фактов). Апелляционная палата представляет другой перечень источников, в который входят шесть договоров Союза, одно решение Комиссии и Венская конвенция о праве международных договоров, а также группа источников, определяемых в качестве «вспомогательного сред­ства для определения правовых норм». В похожих обстоятель­ствах Суд ЕС руководствуется меньшим количеством источни­ков и, как результат, сосредотачивается на анализе конкретных норм, а не на анализе соотношения источников.
  4. В рассматриваемых актах Суд поднимает проблему определения места универсальных международных догово­ров в праве Союза. Данная проблема была впервые подня­та в деле «Новокраматорский машиностроительный завод против Комиссии» (решения Суда ЕврАзЭС от 24 июня и от 21 октября 2013 г.), в котором Суд квалифицировал до­говоры ВТО как lex generalis и на этом основании установил приоритет актов Сообщества, квалифицированных как lex specialis. В рассматриваемом деле Апелляционная палата использует иной способ исключения: она констатирует, что Женевское соглашение не является заключенным в целях и в рамках формирования договорно-правовой базы Таможен­ного союза и Единого экономического пространства, - и де­лает отсюда вывод, что оно не включено в право Союза, а его исполнение не подлежит мониторингу Комиссии. Данный вывод обнаруживает внутреннее противоречие, содержаще­еся в праве Союза: вопрос о том, какие договоры подлежат мониторингу Комиссии, решается разными нормативными актами по-разному: ст. 6 Договора о Комиссии 2007 г. уста­навливает обязанность Комиссия осуществлять мониторинг исполнения «договоров по формированию таможенного союза»; ст. 9 Договора о Комиссии 2011 г. говорит о мони­торинге исполнения «договоров, составляющих договор­но-правовую базу Таможенного союза»; п. 43 Положения о Комиссии 2014 г. говорит о мониторинге исполнения «до­говоров, входящих в право Союза»; п. 39(2) Статута Суда 2014 г. разрешает хозяйствующим субъектам обжаловать решения Комиссии в случае их противоречия «договорам в рамках Союза». Коллегия Суда в своем Решении пишет то о мониторинге «договоров, входящих в право Союза», то о мо­ниторинге «договоров в рамках Таможенного союза»; ана­логичная рассогласованность наблюдается в Постановлении Палаты Суда. В этих условиях вывод Палаты об исключении Женевского соглашения из числа договоров, исполнение которых подлежит мониторингу Комиссии, имеет право на существование, только будучи аргументированным, - в про­тивном случае Суд можно упрекнуть в игнорировании п. 43 Положения о Комиссии и ст. 6 Договора о ЕАЭС. Абстра­гируясь от запутанных положений права Союза, можно ут­верждать, что Комиссия должна иметь право контролиро­вать исполнение договоров, регулирующих общественные отношения в тех сферах, которые отнесены к ее компетен­ции (п. 3 Положения о Комиссии). Женевское соглашение затрагивает вопросы технического регулирования, отнесен­ные к компетенции Комиссии, - в этой связи его исполнение может быть предметом мониторинга Комиссии.
  1. Не совсем ясной выглядит позиция Суда в отношении механизма осуществления функции мониторинга. Во-первых, Коллегия Суда указывает, что мониторинг осуществляется Ко­миссией регулярно и систематически, вне зависимости от об­ращений частных лиц, и делает отсюда вывод об отсутствии обязанности Комиссии проводить мониторинг по индиви­дуальным обращениям. Получается, что Комиссия, которая обязана проводить мониторинг всегда, не обязана проводить его по индивидуальным обращениям. Во-вторых, Коллегия указывает, что целью мониторинга является обеспечение ис­полнения договорных обязательств и выявление нарушений, и делает отсюда вывод, что его результаты имеют правовое зна­чение для государств-членов и не влияют непосредственно на права истца. Придерживаясь этой логики, можно утверждать, что постановления ЕСПЧ, выявляя нарушения государств, не влияют на права частных лиц. В-третьих, Коллегия в итоге приходит к выводу, не соответствующему предыдущим за­ключениям: она признает, что частные лица могут иницииро­вать мониторинг, если докажут факт нарушения государством договора. Таким образом, вопросы, связанные с осуществле­нием Комиссией мониторинга, не разъясняются, а скорее за­путываются.
  2. Главным материальным вопросом данного дела явля­ется вопрос о нарушении прав заявителя квалификацией та­моженных органов, ставшей основанием для предъявления требования об уплате акциза. Основным аргументом заяви­теля было то, что квалификация ввозимых автомобилей как транспортных средств «на шасси легкового автомобиля» не соответствует Женевскому соглашению 1958 г. и описанию изготовителя. Основным доводом Суда было то, что описа­ния товаров в Налоговом кодексе Казахстана и в Женевском соглашении (и в связанных с ним регламентах) составлены для разных целей: для цели налогообложения и для цели обеспечения безопасности дорожного движения («НК Ре­спублики Казахстан регулирует общественные отношения, возникающие в сфере обложения и уплаты налогов и дру­гих обязательных платежей в государственный бюджет, в то время как Технический регламент и иные акты в сфере тех­нического регулирования определяют общественные отно­шения в сфере обеспечения социально приемлемого уровня безопасности колесных транспортных средств»). Позиция Суда видится предпочтительней: обозначение автомобилей как легковых для цели взыскания акциза вряд ли ставит под угрозу безопасность дорожного движения, обеспечиваемую Женевским соглашением. Логику казахского законодателя вполне можно понять: пикапы являются товарами люксо- вого сегмента и в этой связи могут быть обложены дополни­тельным налогом.
  3. Другое дело, что использование двух различных си­стем описания товара создает проблемы в части прозрачно­сти и предсказуемости регулирования и может затруднять координацию торговых политик государств-членов. В этом смысле действия властей Казахстана могли быть рассмотре­ны Судом на предмет их соответствия принципам внешне­торговой политики (ст. 33 Договора о ЕАЭС), принципам технического регулирования (ст. 51), принципу транспа­рентности (ст. 69) и т.п. Эти вопросы, однако, не привлекли внимания Суда; некоторое внимание им уделила лишь су­дья Т. Н. Нешатаева.
  4. Главным процессуальным вопросом дела является вопрос о бездействии Комиссии в отношении государства, предположительно нарушающего международный дого­вор. Позиция Суда состоит в том, что противоправное без­действие Комиссии не имело места, поскольку Комиссия установила, что со стороны Казахстана не было нарушения договора. С этим выводом, пожалуй, стоит согласиться. В своем особом мнении Т. Н. Нешатаева поднимает вопрос о бездействии Комиссии в отношении заявителя, - о том, что Комиссия «не выразила своего отношения к вопросу о возможности переквалификации грузовых транспортных средств», т.е. не дала ответ по существу заявления и тем са­мым нарушила п. 11 Порядка рассмотрения обращений хозяйствующих субъектов об оспаривании решений (ак­тов) Евразийской экономической комиссии 2013 г. № 46. Следует согласиться с тем, что хозяйствующий субъект должен иметь возможность обжалования неполного от­вета; однако, в таких случаях речь, видимо, должна идти не об обжаловании бездействия, а об обжаловании само­го неполного акта, как не отвечающего требованию изло­жения мотивов. Именно такого подхода придерживается право ЕС; ст. 190 Договора об учреждении Европейского экономического сообщества 1957 г. устанавливает: «Регла­менты, директивы и решения Совета и Комиссии должны быть мотивированы и содержать ссылки на предложения или заключения, которые должны быть запрошены в обя­зательном порядке согласно настоящему Договору» (ст. 296 Договора о функционировании ЕС).

В целом акты Суда ЕАЭС по делу «ИП Тарасик К.П. про­тив Комиссии» оставляют двойственное впечатление: с одной стороны, Суд выполнил функцию осуществления правосудия; с другой стороны, его аргументы порой выглядят спорными и нечеткими.

ТОЛСТЫХ Владислав Леонидович

доктор юридических наук, доцент, заведующий кафедрой международного права Новосибирского государственного университета


Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru

 



© 2014 Евразийский новостной клуб