13:40, 26 Апрель 2016

Эволюционное течение в международном праве и некоторые подводные рифы в практике ЕСПЧ

МЕЖДУНАРОДНОЕ ПРАВО

Люблю обычные слова,

Как неизведанные страны.

Они понятны лишь сперва, Потом значенья их туманны. Их протирают, как стекло,

И в этом наше ремесло.

Д.Самойлов «Слова» (1961)

Несмотря на свой почтенный возраст, международное право - это живая правовая система, которая продолжает раз­виваться. Хотя круг источников международного права мож­но считать оформившимся, в ст.38 Статута Международного Суда ООН, в которой он обозначен, отсутствует иерархичный порядок между ними, на что указывают многие видные пред­ставители западной доктрины международного права. При этом делаются следующие выводы. Во-первых, основополага­ющие нормы международного права, обладающие приори­тетом над внутригосударственным конституционным правом ("supremacy ... over domestic constitutional law"), закреплены в международных договорах, в то время как международные обычно-правовые нормы и общие принципы права применя­ются в зависимости от их субстантивного веса и значительно­сти без установления формальных приоритетов между ними. Во-вторых, общие принципы права, в особенности те из них, на которые опираются международные суды и трибуналы (принципы самосохранения, добросовестности, ответствен­ности, иные принципы, обеспечивающие осуществление су­допроизводства) должны служить ориентиром в процессе правоприменения.

Так, например, в ходе своего анализа известной работы Р. Дворкина «Империя права» (1986) итальянский исследователь Д. Паломбелла руководствуется необходимостью обозначить некий набор принципов, которые позволяют выделить три возможных подхода к развитию международного права в бу­дущем: позитивистский, естественно-правовой и интерпретивистский. В первых двух случаях важным представляется от­вет на вопрос о том, кто определяет эти принципы: в первом случае это право, созданное и закрепленное раз и навсегда в нормативных актах, во втором случае- это право человеческой разумности, присущее самой природе человека. В рамках из­учаемой темы особый интерес вызывает третий из предло­женных подходов, который фокусируется не на субъекте, соз­дающем право, а на методе, посредством которых эти нормы создаются,- на методе толкования, осуществляемого главным образом судебными учреждениями.

Р. Дворкин в своей первоначальной классификации воз­можных подходов к изучению и применению международ­ного права руководствовался таким критерием, как цель, пре­следуемая при выработке правовых норм. Таким образом, он выделял три теории права: консенсуальную (право отражает консенсус, сложившийся в отношении каких-либо правил поведения в пределах определенного сообщества), телеоло­гическую (право вырабатывает необходимые средства для до­стижения социальных целей) и интерпретивистскую (право обеспечивает нужную целостность в политической и правовых сферах).

Какие принципы, по мнению Р.Дворкина, становятся ве­дущими при интерпретивистском подходе? Это принципы уменьшения суверенных полномочий государств (the princi­ple of mitigation of states' power), значительного влияния (the principle of salience) и политической морали. Первый из них означает готовность государств принять самоограничения своего суверенитета в целях создания эффективного между­народного правопорядка - например, для создания лучших возможностей пользоваться общими благами, обеспечения безопасности человечества, противодействия изменению кли­мата и т.д. В свою очередь, это предполагает обязанность со­блюдать правила, признанные большинством государств и народов. Д.Паломбелла признает, что принцип уменьшения суверенных полномочий государств является «недостаточно определенным в отношении различных возможных междуна­родно-правовых режимов». Принципы значительного влия­ния и политической морали вызывают не меньше вопросов. Главный из них- кто уполномочен определять существование и сферу действия данных принципов? В условиях правовой не­определенности сохраняется вероятность того, что ситуации, в которых политическая мораль служит прямым обоснованием действий для одних (ex iniuria ius oritur), воспринимается дру­гими как акт политической аморальности7. Хотя невозможно отрицать, что политика и право, международное право в осо­бенности, тесно взаимосвязаны, не представляется коррект­ным сознательное использование политических концепций в правовом лексиконе. Политика и право остаются различными регулятивными системами. В идеале, который представляет­ся труднодостижимым на современном этапе, человечество должно стремиться к верховенству права в политике и отка­заться от политических соображений в правоприменительной практике.

Интерпретивистский подход, сторонниками которого вы­ступают Д. Паломбелла и Р. Дворкин, весьма популярен в анг­ло-американской правовой системе, в которой суды пользуют­ся если не правом судебного нормотворчества, то по крайней мере значительной свободой усмотрения ("judicial discretion, if not judicial norm-creation"), однако полезен ли он междуна­родному праву?

Советская школа международного права была основана на строго позитивистских принципах. Пожалуй, большин­ство представителей российской доктрины международного права и ныне сохраняет свою приверженность этой традиции. В «Очерках по философии и международному праву» С. В. Черниченко заявляет: «Международное право- прежде всего позитивное право». Общие принципы права, на которые в международном праве ссылаются чаще, чем в национальном, по его мнению, не следует относить к источникам междуна­родного права, поскольку «они- не форма воплощения между­народного права, а его содержательная часть». С. В. Черничен- ко поясняет это утверждение следующим образом: «Общие принципы права - это «специфические нормы, фиксирую­щие в позитивном праве (внутригосударственном и междуна­родном) закономерности, правовые критерии, содержащиеся в естественном праве». Такой вывод находится в полном со­ответствии с представлениями Р. Л. Боброва, Г. И. Тункина и последовавших за ними советских ученых о том, что «нельзя трактовать принципы права как категории, отвлеченные от нормы, категории, выражающие только руководящие идеи и качественные особенности данной системы права», общие принципы права «вошли в международное право либо путем обычая, либо путем договора». Попытка выделить надправо- вые принципы, которым должны быть подчинены правовые установления, способна привести к далеко идущим послед­ствиям для развития науки международного права.

Главной концептуальной установкой юридического по­зитивизма было и остается признание того, что международ­ное право основывается на согласии между государствами. Именно государства заключают международные договоры и наделяют юридической силой международно-правовые обы­чаи. Традиционно п.1Ь ст. 38 Статута Международного Суда ООН, в которой дано определение международного обычая как «доказательства всеобщей практики, признанной в каче­стве правовой нормы», понимается как признание со стороны государств. Г.И. Тункин, подробно анализировавший юри­дическую природу соглашения как способа создания норм международного права, писал: «Согласование воль государств в процессе создания нормы международного права касается как правила поведения, так и признания его в качестве право­вой нормы». Эти две стороны процесса нормообразования легче всего проследить на примере выработки, подписания и ратификации международного договора, однако те же зако­номерности действуют и в отношении международно-право­вого обычая: сначала происходит констатация существования международного обычая (вернее -обыкновения - англ. usage), затем он признается государствами как юридически обяза­тельное правило поведения.

Однако западные ученые начиная со второй половины XX века подвергают сомнению исключительное право государств участвовать в нормотворчестве. В 1958 г. У.Дженкс писал о том, что хотя традиционно «международный обычай должен выводиться из практики государств», вследствие возросшей роли международных институтов «практика международных организаций стала важным элементом» в развитии междуна­родного права, в том числе и обычного прав. В наше время Дж. Пост еще более категорично заявляет: «Вопреки фальши­вому мифу, распространившемуся в начале двадцатого века, субъективный элемент международного обычного права (т.е. opinio juris, или ожидания того, что нечто является правомер­ным или юридически обязательным) должен формироваться из моделей юридических оценок, повсеместно разделяемых человечеством, а не только официальными государственными элитами». И.Ганнинг считает, что в создании таких компо­нентов обычного права, как единообразная практика и opinio juris, активно участвуют неправительственные организации (НПО). С таким видением роли НПО трудно не согласиться: неправительственные организации действительно могут со­действовать эволюции opinio juris посредством исследований практики государств в том или ином вопросе, а также благо­даря вызываемым реакциям государств в отношении пред­принимаемых ими исследований и пропагандируемых ими норм. Современный позитивизм не игнорирует растущего взаимодействия между государствами и иными участниками международных правоотношений. Вместе с тем базовая уста­новка позитивизма остается прежней: именно государства принимают договорные нормы, признают обычай юридиче­ски обязательным, реагируют (или не реагируют) на доклады, представленные НПО.

Общие правила толкования содержатся в ст.31 Венской конвенции о паре международных договоров 1969 г.: «Договор должен толковаться добросовестно в соответствии с обычным значением, которое следует придавать терминам договора в их контексте, а также в свете объекта и целей договора» (п.1 ст. 31). Для целей толкования договора понятие «контекст», на­ряду с преамбулой и приложениями, включает в себя любое относящееся к договору соглашение или иной документ, со­ставленный в связи с заключением договора (п.2 ст. 31). Кроме того, должны приниматься во внимание любое последующее соглашение между участниками относительно толкования или применения договора, последующая практика примене­ния договора, которая устанавливает соглашение участников относительно его толкования, а также любые соответствую­щие нормы международного права, применяемые в отноше­ниях между участниками (п.3 ст. 31). Ст. 32 Венской конвенции о паре международных договоров 1969 г. раскрывает понятие дополнительных средств толкования. В их числе названы подготовительные материалы (франц.- travaux preparatories) и об­стоятельства заключения договора. Дополнительные средства толкования используются, чтобы подтвердить значение, при­даваемое терминам договора в их контексте, в свете объекта и целей договора, или определить значение, если толкование по ст.31 оставляет значение двусмысленным или неясным или приводит к результатам, которые являются явно абсурдными или неразумными.

Может ли интерпретивистский подход использоваться и в рамках позитивистской парадигмы? При всем уважении к научному наследию Р.Дворкина необходимо отметить, что авторство идеи интерпретивизма в праве принадлежит не ему. Герменевтика как метод толкования и понимания текстов восходит к дохристианским временам, а библейская экзегеза обеспечила ей мощный стимул для дальнейшего развития. В настоящее время так называемый эволюционный, или эволю- тивный, подход, который является специфической формой более широкого интерпретивистского подхода, весьма эф­фективно используется в практике международных судов (на­пример, Международного Суда ООН, Европейского суда по правам человека (ЕСПЧ) и др.) и контрольных органов в сфере прав человека (например, Совета по правам человека ООН, Комитета по экономическим, социальным и культурным пра­вам и др.)

Термин «эволюционное толкование» отражает понима­ние того, что "договорный термин способен эволюциониро­вать, он не закреплен раз и навсегда, таким образом, признают­ся ... изменения в международном праве». Международный Суд ООН в решении по делу Navigational and Related Rights (Коста-Рика против Никарагуа) в 2009 г. заявил о том, что если значение термина договора отличается от его значения в мо­мент заключения договора, в целях применения договора не­обходимо принять во внимание то значение, которое является актуальным в момент толкования.

Эволюционное толкование требует, чтобы стороны тол­ковали договор, во-первых, добросовестно, во-вторых, в соот­ветствии с общим намерением сторон договора. Требование добросовестности налагает на судью международного суда обязательство разрешить дело разумно, что делает неприем­лемым всякий формалистский подход, при котором форма превалирует над содержанием. Второй элемент предпола­гает необходимость поиска общего намерения сторон догово­ра. Поскольку два элемента взаимосвязаны, однозначно будет противоречить добросовестности утверждение о необходи­мости толкования термина договора контемпорально (т.е. в соответствии с требованиями времени - от лат. «con» - «с», «вместе», «tempus» - время), как будто бы термин договора не изменил содержания, если из общего намерения сторон до­говора следует, что термины договора должны толковаться эволютивно.

В своем решении по делу Navigational and Related Rights dispute Международный Суд ООН указал на две категории дел, когда необходим эволюционный подход. Во-первых, по­следующая практика применения договора в соответствии с п. 3b ст.31 Венской конвенции о праве международных до­говоров 1969 г. может привести к отходу от первоначального понимания его содержания на основе молчаливого согласия между сторонами договора. Во-вторых, возможны ситуации, при которых намерением сторон была презумпция того, что содержание терминов договора или некоторых из них способ­но меняться, что оно не закреплено раз и что это способствует признанию изменений в международном праве. Далее рас­смотрим ряд примеров, иллюстрирующих применение эво­люционного подхода.

Эволюционный подход приобрел особую популярность в практике ЕСПЧ. По смыслу ст.32 Европейской конвенции о за­щите прав человека и основных свобод 1950 г. (ЕКПЧ) Суд при­зван решать все вопросы толкования и применения ЕКПЧ и Протоколов к ней при разрешении межгосударственных дел, рассмотрении индивидуальных жалоб и вынесении консуль­тативных заключений. Фактически судьи ЕСПЧ уполномоче­ны осуществлять динамичное и креативное толкование ЕКПЧ и Протоколов к ней с учетом меняющихся жизненных реалий, и этим полномочием они охотно пользуются на практике - тенденция получила название «судебного активизма».

С момента вынесения в 1978 г. постановления по делу «Тайрер против Соединенного Королевства», в котором телесное наказание, которому подвергся за провинность уче­ник средней школы, было признано унижающим достоинство и нарушающим ст.3 ЕКПЧ, несмотря на то, что британское законодательство того времени разрешало его применение, ЕСПЧ характеризует ЕКПЧ как «живой организм», который необходимо толковать в свете условий сегодняшнего дня». Как отмечает М.Л.Энтин, характеристика ЕКПЧ в качестве «развивающегося организма» использовалась впоследствии в более чем 30 постановлениях ЕСПЧ. В связи с этим Суд за­являет о необходимости поиска консенсуса, т.е. о своем стрем­лении определить общее намерение государств-членов Совета Европы. «Существование консенсуса давно играет свою роль в развитии и эволюции защиты, обеспечиваемой Конвенцией <...>. Консенсус используется для обеспечения динамичного толкования Конвенции». В ситуациях, когда Суд обнаружи­вает отсутствие европейского консенсуса по таким дискуссион­ным вопросам, как эвтаназия, медицинские и юридические определения начала жизни или возможные ограничения свободы исповедовать свою религию или убеждения, он заяв­ляет о субсидиарном характере и в вопросах общей политики, в отношении которой в демократическом обществе мнения могут существенно разниться, особую роль отводит нацио­нальному законодателю, оставляя государствам в этих сферах широкие пределы усмотрения. Принятый в 2013 г. Протокол №15 к ЕКПЧ уважительно признает в ст.1, вносящей поправ­ки в преамбулу Конвенции, что «в соответствии с принципом субсидиарности Высокие Договаривающиеся Стороны несут основную ответственность за обеспечение прав и свобод, га­рантированных Конвенцией и Протоколами к ней, и пользу­ются при этом свободой усмотрения».

Однако является ли эволюционное толкование однознач­но позитивной тенденцией? «Судебный активизм» способен привести к тому, что договорная норма может со временем начать толковаться совершенно неожиданно для государства- участника договора. По мнению исследователей, «вероятно, самым убедительным страсбургским примером эволюцион­ного толкования» является постановление по делу «Гудвин против Великобритании» от 11 июля 2002 г.. Заявительни­ца Кристин Гудвин, сменившая пол с мужского на женский, указывала на многочисленные нарушения своего права на уважение личной жизни, гарантированного ст.8 ЕКПЧ, в част­ности, нарушений в области занятости, социального и пенси­онного обеспечения. Суд констатировал отсутствие подхода к решению данной юридической проблемы, единого для сорока трех государств, участвовавших в ЕКПЧ в то время. Руковод­ствуясь принципом субсидиарности, ЕСПЧ подчеркнул, что государства наделены широкой свободой усмотрения в вопро­се о том, какие меры необходимы для реализации конвенци­онных прав в пределах их юрисдикции и для решения в рам­ках национальных правовых систем практических проблем, связанных с юридическим признанием постоперационного гендерного статуса таких лиц. Вместе с тем Суд придал «мень­шее значение нехватке доказательств существования единого европейского подхода к решению возникающих юридических и практических проблем, чем ясному и неоспоримому до­казательству продолжающейся международной тенденции в пользу не только возрастающего общественного приятия транссексуалов, но и юридического признания их новой по­ловой принадлежности после проведения операции» (§85). Иными словами, Суд не стал обременять себя поисками консенсуса и принял решение на основе зреющих изменений, что оценивается в научной литературе как «смелое заявление».

Другим ярким примером того, что эволюционное толкова­ние со стороны ЕСПЧ способно вызвать неоднозначную реакцию государств, участвующих в Конвенции, рода служит постанов­ление ЕСПЧ по делу «Лаутси против Италии» о христианской символике в публичных школах от 3 ноября 2009 г.. Заявитель­ница, гражданка Италии Сойле Лаутси, направила жалобу от своего имени и от имени двух своих сыновей, обучавшихся в госу­дарственной школе. Она утверждала, что наличие христианских распятий в классах школы является нарушением права свободно исповедовать свои убеждения и религию (ст.9 ЕКПЧ), а также права на получение образования в соответствии со своими рели­гиозными и философскими убеждениями (ст. 2 Протокола №1 к ЕКПЧ). Обязанность образовательных учреждений иметь распя­тия в классных комнатах была закреплена в ст.140 Королевского указа №4336 oт 15 сентября 1860 г. королевства Пьемонт-Сарди- ния. После объединения разрозненных итальянских королевств в 1861 г. Альбертинский статут — конституция, дарованная 4 марта 1848 г. королём Пьемонта-Сардинии своим подданным, стал кон­ституцией новой Италии. Альбертинский статут провозглашал католицизм единственной государственной религией. Этот статус был подтвержден ст.1 Латеранских соглашений между Италией и Святым Престолом от 11 февраля 1929 г. С принятием 25 марта 1985 г. закона № 121 был ратифицирован новый конкордат между Итальянской Республикой и Святым Престолом от 18 февраля 1984 г., который отменил положение Латеранских соглашений 1929 г. о единственной государственной религии (§§16-17, 21,23).

Несмотря на заявления Правительства Итальянской Республи­ки о том, что христианский крест является символом итальянской истории и культуры, воплощает принципы равенства, свободы и терпимости и других гуманистических ценностей, разделяемых представителями других конфессий, и не подрывает светские осно­вы современного итальянского государства (§§13, 35, 40, 51), на кон­статацию необходимости сохранения широких пределов усмотре­ния государств в сложных и деликатных вопросах, тесно связанных с культурой и историей (§38), и отсутствия европейского консенсуса в отношении того, как следует на практике реализовывать принцип секуляризма (§41), палата ЕСПЧ в своем постановлении от 3 ноя­бря 2009 г. пришла к выводу о наличии ряда нарушений ЕКПЧ. По мнению судей, обязанность государства оставаться нейтральным и беспристрастным в области образования означает плюрализм (§47). Следовательно, использование в государственных школах «могу­щественных внешних символов» (§54), ассоциируемых с христиан­ством, нарушает право родителей обеспечивать такое образование и обучение, которые соответствуют их религиозным и философ­ским убеждениям, провозглашенное в ст. 2 Протокола №1 к ЕКПЧ, и право обучающихся там детей исповедовать свою религию или убеждения или не придерживаться определенных религиозных убеждений, закрепленное в ст. 9 ЕКПЧ (§§57-58). Это решение вы­зывало большой общественный резонанс и широкое неприятие со стороны целого ряда государств Совета Европы.

18 марта 2011 г. Большая палата ЕСПЧ пересмотрела реше­ние по этому делу. К обращению Италии с просьбой пересмо­треть вынесенное постановление в соответствии со ст.42 ЕКПЧ в качестве третьей стороны присоединилось правительства Ар­мении, Болгарии, Кипра, России, Греции, Литвы, Мальты, Мо­нако, Румынии и Республики Сан Марино. В своем совместном заявлении они указали на смешение понятий нейтральности и светскости, которое имело место при вынесении Палатой ЕСПЧ постановления в 2009 г. В Европе сохраняется огромное разно­образие соглашений между церковью и государством. Многие государственные символы имеют религиозное происхождение, и христианский крест является самым заметным примером. По их мнению, государства не должны отрекаться от части своей культурной идентичности только потому, что она имеет религи­озное происхождение. Позиция, которую заняла Палата ЕСПЧ, отразила не плюрализм, провозглашенный конвенционной си­стемой, а ценности светского государства (§47). Фактически они поддержали Италию, указав на недопустимость ситуации, когда в поиске баланса интересов предпочтение отдается реализации индивидуальных прав и свобод, а не сохранению культурно-ци­вилизационного наследия общества в целом.

Мы разделяем убежденность М.Л.Энтина в необходимости признания за ЕСПЧ дискреционных полномочий при эволю­ционном толковании индивидуального права таким образом, что оно начинает рассматриваться как совокупность элементов, изначально не названных в Конвенции (например, право на до­ступ к суду и на исполнение судебных решений в качестве эле­ментов права на справедливое судебное разбирательство или право на благоприятную окружающую среду в качестве состав­ной части права на уважение частной и семейной жизни); од­нако такой подход неприемлем, «когда предоставление более широких прав индивиду или группам лиц ограничивает права других, принуждает других отказываться от естественных, за­конных, устоявшихся поведенческих традиций, образа жизни, моральных, нравственных ценностей, представлений».

Вполне закономерным является желание государств по­ставить определенные заслоны на пути признания судебного правотворчества в ЕСПЧ и сохранения государственного су­веренитета при осуществлении правосудия. Такой подход к решению проблемы продемонстрировали высшие суды ряда европейских государств. Так, например, Конституционный Суд ФРГ в постановлении от 14 октября 2004 г. по делу 2BvR 1481/04 111 BVerfGE 307 (319), вынесенном в связи с вопросом об ис­полнении постановления ЕСПЧ от 26 февраля 2004 г. по делу «Гёргюлю (Gorgulu) против Германии», указывает, что ЕКПЧ в правовой системе Германии имеет силу федерального закона (§§30-31) и упоминает возможность использования оговорки о суверенитете (а reservation of sovereignty), в том числе и в отно­шении наднационального права ЕС (§36). Конституционный Суд Итальянской Республики в постановлении от 22 октября 2014 г.№238/2014, вынесенном в связи с решением Международ­ного Суда ООН по делу 2012 г. о юрисдикционных иммунитетах государств (Германия против Италии при участии Греции), уже не в первый раз указал на приоритет конституционных норм, подчеркнув, что фундаментальные принципы консти­туционного строя и неотъемлемые права человека ограничи­вают введение общепризнанных норм международного права, которым итальянский правопорядок должен соответствовать в соответствии с п.1 ст.10 Конституции, вступление в силу пра­ва ЕС и закона об исполнении Латеранских соглашений 1929 г. и конкордата между Итальянской Республикой и Святым Престолом 1984 г. (п.3.2). Конституционный Суд Австрий­ской Республики в постановлении от 14 октября 1987 г. по делу №В267/86 заявил о невозможности применения положений ЕКПЧ, если ЕСПЧ толкует их таким образом, который проти­воречит нормам национального конституционного права (ч. II п.4). Верховный Суд Соединенного Королевства Великобри­тании и Северной Ирландии в решении от 16 октября 2013 г., вынесенном в связи с постановлением ЕСПЧ от 6 октября 2005 г. по делу «Хёрст (Hirst) против Соединенного Королевства (№2)» об избирательных правах заключенных, где Суд заявил о том, что решения ЕСПЧ не подлежат безусловному примене­нию, их надо лишь «принять во внимание» ("take into account"), исполнение возможно лишь тогда, когда они не противоречат основополагающим материальным и процессуальным нормам национального права (§§25-26).

Конституционный Суд Российской Федерации недав­но присоединился к обозначенной группе высших судов ев­ропейских государств, четко разграничивших свои полно­мочия с ЕСПЧ, и в постановлении от 14 июля 2015 г. №21-П указал, что в целях разрешения возможных коллизий между Конституцией РФ и ЕКПЧ необходимо руководствоваться об­щим правилом толкования договоров, изложенным в п.1 ст.31 Венской конвенции о праве международных договоров 1969 г. «Если Европейский суд по правам человека, толкуя в процессе рассмотрения дела какое-либо положение Конвенции о защи­те прав человека и основных свобод, придает используемому в нем понятию другое, нежели его обычное, значение либо осу­ществляет толкование вопреки объекту и целям Конвенции, то государство, в отношении которого вынесено постановле­ние по данному делу, вправе отказаться от его исполнения, как выходящего за пределы обязательств, добровольно принятых на себя государством при ратификации Конвенции» (п.3).

В заключение отметим, что эволюционный подход в этой сфере вполне возможен при условии, что он не нарушает общих правил толкования, зафиксированных в ст.31-32 Венской конвен­ции о праве международных договоров 1969 г. Они требуют, что­бы государства-участники Конвенции действовали добросовест­но и в соответствии с общим намерением сторон договора, т.е. на основе сложившегося между сторонами консенсуса по тому или иному спорному вопросу. С одной стороны, эволюционный под­ход в международном праве может быть весьма эффективным и способствовать его динамичному развитию, как демонстрирует успешная защита права на благоприятную окружающую среду в рамках Совета Европы, несмотря на отсутствие прямого его за­крепления в ЕКПЧ. Вместе с тем выявление общего намерения сторон договора может быть весьма проблематичным на практи­ке: отсутствует четкая юридическая процедура, с помощью кото­рой можно было бы его определить его существование.

Вероятно, можно согласиться с предложенным ЕСПЧ эво­люционным толкованием прав и свобод, в отношении которых консенсус среди государств-членов Совета Европы в определен­ной степени уже сложился - свидетельством этого служит «за­крепление новых подходов во внутреннем правовом порядке государств-участников ЕКПЧ, то есть нужно, чтобы процесс кон­вергенции зашел достаточно далеко». Если же государство-член Совета Европы не разделяет формирующийся в практике ЕСПЧ консенсус по какому-либо дискуссионному вопросу, особенно если он связан с принуждением отказаться от традиционных морально-нравственных ценностей, у него должна сохраняться возможность заявить об этом и не быть связанным позицией су­дей ЕСПЧ. Таким образом, при толковании международного до­говора эволюционный подход возможен в случае сложившегося между государствами консенсуса, однако в реальной практике он должен ограничиваться прерогативами, сохраняющимися у суверенного государства.

Статья опубликована в Евразийском юридическом журнале № 1 (92) 2016

ЗАХАРОВА Лариса Ивановна

кандидат юридических наук, доцент кафедры международного права Московского госу­дарственного юридического университета им. О. Е. Кутафина


Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru

 



© 2014 Евразийский новостной клуб