×

Предупреждение

JUser: :_load: Не удалось загрузить пользователя с ID: 792
16:04, 16 июня 2016

Милость, сострадание и покаяние в обосновании справедливости правосудия

ФИЛОСОФСКИЕ НАУКИ

 

На протяжении веков с правосудием мы связываем не только принцип законности, но и идею праведности. Судить по закону или по справедливости - это не риторический во­прос. Поскольку за судом последнее слово, то, несмотря на критику самого института судебной власти, в общественном сознании коренится убеждение в том, что именно с помощью правосудия можно добиться справедливого разрешения соци­ально-правовых коллизий («справедливый приговор», «спра­ведливое наказание» и т. п.). В правовом государстве считается нормальным поведение, когда люди полагаются на правовые процедуры при решении собственных проблем; такая прак­тика даже объективно свидетельствует об их доверии государ­ственному институту - судебной власти, правосудию. Но так ли оптимален и универсален для субъекта правоотношений путь поиска и установления справедливости на основе юриди­ческих норм и процедур?

Справедливость - это не только юридическая категория, но также одновременно и социально-философская, нравствен­ная, вернее даже сказать, что она формировалась и прошла путь развития от морально-нравственной категории до право­вой. А в многообразии правоотношений по сей день она, как проблема, трактуется неоднозначно. Во-первых, в философ­ско-правовой науке справедливость рассматривается как оце­ночная категория; во-вторых, в отечественном законодатель­стве отсутствует юридическое определение справедливости, хотя мы понимаем контекстуально, о чем речь. По этой при­чине справедливость в практике правоприменения отождест­вляется с социально-философской категорией, и в результате таких «накладок» нередко суды принимают диаметрально противоположные решения по аналогичным казусам, подры­вая тем самым у граждан доверие к правосудию.

Но проблема гораздо глубже частных судебных тракто­вок и толкований, она имеет историко-философские корни. Прошедшие эпохи (Античность, Средневековье, Новое время) характеризуются различными представлениями о справедли­вости, а в последние столетия справедливость как объект на­учного познания привела к столкновению позиций адептов позитивного права и естественно-правовой теории. Так, тео­ретики юридического позитивизма (Дж. Остин, Г. Кельзен) убеждены в том, что справедливость не является правовой категорией, она за пределами юриспруденции, а, будучи от­носительно-иррациональной, являет собой лишь морально­нравственное требование. Однако философией Сократа и его учеников, а позже римскими юристами утверждается идея о тождестве права и справедливости - «право означает то, что всегда является справедливым». С подобной позицией высту­пают также сторонники естественно-правовой теории. Напри­мер, для Т. Гоббса справедливость является естественным за­коном, а Г. Гроций убеждает нас в том, что «право означает не что иное, как то, что справедливо, при этом преимущественно в отрицательном, а не в утвердительном смысле, так как право есть то, что не противоречит справедливости».

Из учений просветителей XVIII века (Дж. Локк, Т. Гоббс, Ш-Л. Монтескье, Ж-Ж. Руссо, И. Кант и др.) следует, что право­судие выступает гарантом правового статуса личности, а функ­ционально - защищает его естественные права и свободы. Это дает человеку право на справедливое правосудие, где он так­же вправе просить судью учитывать в процессе иные, помимо нормативно-правовых, категории и ценности, поскольку суд, в отличие от бизнеса или властно-государственных органов, вправе оперировать категориями гуманизма, этики, справед­ливости, здравого смысла, оценочными и другими. Более того, судье дано право обоснования своей позиции, исходя из вну­треннего убеждения.

Имея широкий спектр полномочий и процессуальную независимость, судья, призванный осуществлять правосудие, присягнув быть честным, объективным и справедливым, по определению не должен быть равнодушным (не сострадать), антигуманным, немилосердным. Стереотип строгого судьи- юриста - это всего лишь созданный обществом стереотип, которому сами судьи зачастую «подыгрывают». Истинный судья свободен в выборе решений, но ему недопустимо быть свободным от совести и обостренного чувства справедливости. Правосудие не будет праведным, если судья, утратив идеалы, будет при вынесении решений делать поправку на идеологию или политический тренд; он как профессионал обязан знать и чтить традиции милосердия и сострадания, заложенные в русском правосудии и русской культуре в целом.

Милость, милосердие - это то же правосудие, но смяг­ченное мудростью, произрастающей из совершенства знания, понимания естественных человеческих слабостей и недостат­ков среды обитания. Милосердие к грешнику без оправдания самого греха способствует духовному правопорядку; наказы­вая кого-либо за преступление, судья должен помнить также о своих пороках и страстях, делая таким образом приговор в большей степени справедливым. Глубочайшая философия милости и сострадания в правосудии выражена Ф. М. Досто­евским словами старца Зосимы в «Братьях Карамазовых»: «... был бы я сам праведен, может, и преступника, стоящего предо мною, не было бы».

Рассказывают, к Наполеону с просьбой о помиловании обратилась мать приговоренного к расстрелу солдата.

  • Он осуждён по справедливости! - был ответ императора.
  • Но я прошу милости, а не справедливости...
  • Солдат не заслужил милости!
  • Император, милость не заслуживают, её оказывают. Я прошу о помиловании.

Наполеон, оценив любовь и мудрость матери, помиловал солдата.

Апелляция к милости правителя, минуя бюрократиче- ски-правовой аппарат, подчеркивает иррациональную при­роду взаимоотношений «подданный - правитель». Такую природу Ш. Монтескье убедительно изложил в «Духе зако­нов»: «Государь не имеет права судить своих подданных, ибо он лишился бы прекраснейшего атрибута своей власти -права помилования (celui de faire grace): было бы неразумно, если бы он выносил решения и затем сам же их отменял... Не говоря уж о том, что при таком порядке оказались бы спутанными все понятия: никогда нельзя было бы знать, оправдан ли чело­век по суду или помилован государем». А Екатерина Великая в выписках для «Наказа» отметит: «.наиболее прекрасным атрибутом монарха является милость. Никто не должен выхо­дить недовольным от государя».

Мыслители Просвещения, в частности, Вольтер, И. Кант, подвергали критике практику частого помилования монар­хами, поскольку она способствовала безнаказанности пре­ступников, которые при дворе имели связи. Чезаре Беккариа считал, что помилование допустимо лишь в государствах с несовершенной судебной системой: «По мере смягчения нака­заний милосердие и прощение становятся менее необходимы­ми. Счастлива та нация, у которой они считаются пагубными. Итак, милосердие - это добродетель, которая иногда дополня­ет круг обязанностей, взятых на себя престолом. Ей не долж­но быть места в совершенном законодательстве, где наказания умеренны, а суд праведен и скор».

Известно, что бороться с преступностью только репрес­сивными мерами недостаточно. Действительно, ряд особо тяжких деяний требует последовательно жесткого наказания, опять же, из принципа справедливости. Проблема в том, на­сколько допустимо широко распространять карательную практику. В античную эпоху в разных городах боролись с чу­мой по-разному: заболевших либо изгоняли из города, либо пытались лечить, спасать. В первом случае горожане могли быть спокойны: исключалась эпидемия в городе, но изгнан­ные, не получая никакой помощи, умирали. Во втором же случае, милосердном, больные обеспечивались уходом, лече­нием. Здесь, как всегда при эпидемиях, была смертность, но значительную часть больных удавалось спасти.

Такой подход должен быть всегда и в правосудии. Легче всего осудить по формальным признакам, «выставить за го­родские стены», но цель правосудия, скорее даже миссия - не только карать, но и «лечить». К сожалению, современное наше правосудие еще не избавилось от ориентированности на нака­зание, хотя практика положительного воздействия на право­нарушителей со стороны правоохранительной системы без репрессивных мер имеется. Так, например, в двадцатые годы сотни тысяч беспризорников-правонарушителей направля­лись не в тюрьмы и колонии, а в образовательно-воспитатель­ные коммуны; это спасло их поколение, давшее впоследствии стране выдающихся ученых, инженеров, военачальников, летчиков, писателей и простых граждан-патриотов, защитив­ших Родину в годы Великой Отечественной войны. И причи­на успеха здесь не в социально-политическом устройстве, а в правильной оценке реалий и оптимальных в сложившихся ус­ловиях подходах к решению проблемы государственно-право­выми средствами.

Следует помнить, что идея милосердия содержалась в концепции реформы правосудия 1864 года, когда в Указе о введении Судебных уставов Александр II напишет:«... правда и милость да царствуют в судах. Мы находим, что они вполне соответствуют желанию Нашему водворить в России суд ско­рый, правый, милостивый, равный для всех поданных наших, возвысить судебную власть и дать ей надлежащую самостоя­тельность и вообще утвердить в народе то уважение к закону, без коего невозможно общественное благосостояние».

Характерный пример проявления милосердия русско­го правосудия XIX века мы узнаем из записок русского пу­блициста В. М. Дорошевича, побывавшего на Камчатке и на Сахалине. В те места направляли на каторжные работы и на длительные сроки совершивших тяжкие преступления. Но преступнику оказывалась милость, если до него на каторгу добиралась жена: как правило, пешком, преодолев тысячи верст. Мужа-каторжанина в этом случае освобождали от оков (в прямом смысле), конвоя и каторжных работ, предоставляли земельный надел, чтобы он смог самостоятельно обустроить­ся - поставить дом и жить по-семейному за счет собственного хозяйства. Принимая такие решения, власть и закон исходили не только из логики здравого смысла, но также из христиан­ской мудрости и любви: если ради этого преступника другой человек жертвует своим благополучием и идет за ним на ка­торгу, значит есть в этом преступнике нечто, позволяющее его любить и быть с ним в час испытаний, а, следовательно, весьма вероятно его исправление и покаяние.

Милость, сострадание к преступившему закон, падшему

  • стали отличительной особенностью русского пореформен­ного суда, на что обратил внимание великий русский писатель Ф. М. Достоевский. Он, несомненно, приветствовал каждый оправдательный приговор как проявление православного всепрощения. Но здесь необходимо видеть принципиальную разницу между оправданием на основе права и моральным оправданием преступника. Весьма показательно дело Веры Засулич. Анализируя данный процесс, Ф. М. Достоевский призывает не отождествлять строгое следование закону и со­страдание к подсудимой, видеть грань между правовой ар­гументацией и нравственным оправданием, а приговор суда сформулировать так: «Иди, но не поступай так в другой раз. Нет у нас, кажется, такой юридической формулы, а чего до­брого, ее теперь возведут в героини».

Вероятно, здесь писатель допускает возможность нрав­ственного суда общества, но при том условии, если это обще­ство обладает достаточным правосознанием, к тому же это общество готово признать сопричастность к греху и судьбе преступника. Отграничение правового от морального пред­полагает истинное правосудие в зале суда и христианскую Любовь вне светского суда. Назначение суда для Ф. М. Досто­евского - сказать правду и зло назвать злом», нести мораль­ную ответственность за вынесенное решение. Присяжный за­седатель - это «не только чувствительный человек с нежным сердцем, но прежде всего гражданин», который должен пони­мать, что «исполнение долга гражданского ... выше частного сердечного подвига». Чрезмерное сострадание само по себе, по мысли Ф. М. Достоевского, может быть как аморально, так и противоправно, ибо истинное сострадание будет там, где преступник подвергся праведному суду.

Исправление преступника, по Ф. М. Достоевскому, воз­можно только в случае осознания им своей вины перед жерт­вой или обществом, принятия страдания как необходимости. В «Дневнике писателя» он отметил: «Не хотел бы я, чтобы слова мои были приняты за жестокость. Но все-таки я осме­люсь высказать. Прямо скажу: строгим наказанием, острогом и каторгой вы, может быть, половину спасли бы из них. Облег­чили бы их, а не отяготили. Самоочищение страданием легче,

  • легче, говорю вам, чем та участь, которую вы делаете многим из них сплошным оправданием их на суде». Как истинный христианин, Ф. М. Достоевский, думая о грешнике, заботится о спасении его души, рассматривая страдание не только как возмездие, кару, но и путь, ведущий к очищению. Так, Дми­трий Карамазов с надеждой и волнением говорит после до­проса: «.Страдать хочу и страданием очищусь! Ведь, может быть, и очищусь, господа, а?».12 Если грех не искупается стра­данием и покаянием, наступает духовная смерть.

Но писатель одновременно обращает внимание и на от­ветственность общества, когда человек в этом обществе совер­шает преступление: «...воистину всякий пред всеми за всех и за все виноват». «Помни особенно, что не можешь ничьим судьею быть. Ибо не может быть на земле судьи преступника, прежде чем сам судья не познает, что он такой же точно пре­ступник, как и стоящий перед ним, и что он-то за преступле­ние стоящего перед ним, может, прежде всех виноват».

Общество должно присутствовать в правосудии реально: через сострадание и сопричастность к содеянному, с чувством частичной вины. «Войдем в залу суда с мыслью, что и мы ви­новаты. Эта боль сердечная, которую все теперь боятся и с ко­торой мы выйдем из залы суда, и будет для нас наказанием. Если истинна и сильна эта боль, то она нас очистит и сделает лучшими. Ведь, сделавшись сами лучшими, мы и среду испра­вим и сделаем лучшею. Ведь только этим одним и можно ее исправлять».

Только в этом случае у судьи есть право наказать проще­нием (иди и больше не греши). Не оправдывать средой, как случилось в деле Веры Засулич, не оправдывать грех, а разде­лять вину и ответственность. Право всегда будет бессильно без сопричастности. Ф. М. Достоевский увидел неправду в оправ­дании Веры Засулич: не признавая ее вины и вины общества, присяжные заседатели, будучи частью общества, выносят оправдательный вердикт, снимая тем самым ответственность и с себя.

Но правды не будет и в том случае, когда общество отка­жет в прощении преступнику раскаявшемуся, осознавшему грех и испытавшему тяжесть вины. Иван Карамазов рассказал ужасную историю, когда общество, умиляясь раскаянием при­говоренного к смерти, сочувствуя и сожалея, тем не менее, со­проводило его на эшафот. Мораль в следующем: раскаяние, выстраданное преступником, осталось лишь его раскаянием, а обществу незачем каяться. Зачем обозначать свою сопричаст­ность к вине? Если каждый будет думать о сопричастности, то у кого будет право судить? Здесь Ф. М. Достоевский показыва­ет, что осуждающие всегда должны быть благожелательны к раскаявшемуся, также имея в виду, что «есть преступления., которые не подлежат земному суду. Единый суд - моя совесть, то есть судящий во мне Бог, а это совсем уже другое».

Если великий писатель с философско-правовых позиций рассматривал милость и сострадание как ценностные основы справедливого правосудия, то его современник, выдающийся русский адвокат Ф. Н. Плевако своей практической деятельно­стью доказывал, что правосудие справедливо, если судебный деятель исполняет свой долг на основе закона и нравственных принципов, в частности, проявляя милосердие к виновному. Так, в деле защиты священника, совершившего преступления и раскаявшегося, Ф. Н. Плевако в суде бы немногословен: «Го­спода присяжные заседатели! Дело ясное. Прокурор во всем совершенно прав. Все эти преступления подсудимый совер­шил и сам в них признался. О чем тут спорить? Но я обращаю ваше внимание вот на что. Перед вами сидит человек, который тридцать лет отпускал вам на исповеди грехи ваши. Теперь он ждет от вас: отпустите ли вы его грехи». Это была вся его защитительная речь. Вердиктом присяжных священник был оправдан. При безусловном наличии состава преступления, причем умышленного, суд выносит оправдательный приго­вор, но вряд ли кто усомнится в справедливости такого реше­ния.

В истории отечественного правосудия отмечен знаме­нательный факт милосердия со стороны участника процес­са Льва Николаевича Толстого. Великий писатель впервые и единственный раз в жизни (1866 г.) выступил защитником в военно-полевом суде, где обвинялся в оскорблении офицера рядовой солдат Василий Шабунин, а наказание предусматри­вало смертную казнь. Л. Н. Толстой просил строго не карать солдата, причем его речь была не только юридически убеди­тельна, но и весьма эмоциональна (Лев Николаевич плакал). В данном случае суд, в отличие от защитника, не проявил ми­лосердия, солдат был расстрелян. Через почти полвека вели­кий писатель напишет: «Случай этот имел на всю мою жизнь гораздо более влияния, чем все кажущиеся более важными со­бытия жизни: потеря или поправление состояния, успехи или неуспехи в литературе, даже потеря близких людей».

Правосудие будет, несомненно, справедливым, если за милостью и состраданием последует искреннее покаяние (раскаяние) виновного (греч. |xeTavoia - метанойя - покаяние, перемена ума, мыслей). Практика покаяния присутствует во всех религиях, поскольку покаяние ведет к духовному росту, спасению души через сожаление о неправедном поступке, признание собственной виновности и просьбу о прощении за сотворенное зло.

Милость и сострадание в правосудии подразумевается также относительно потерпевшего, свидетеля или иных лиц, волей-неволей оказавшихся в эпицентре криминальной дра­мы. И, прежде всего, потерпевшего. Когда мы сострадаем лицу, совершившему преступление, пусть даже по неосто­рожности, мы должны осознавать, что не в меньшем сострада­нии нуждается потерпевший от преступного деяния, посколь­ку, в отличие от виновного, он законопослушный субъект, но вынужден испытывать физические или моральные страдания. Нередко такие страдания невозможно восполнить правовы­ми средствами реагирования на преступление: не вернуть че­ловеку убиенных дочь, сестру, жену, мужа. Когда в подобных случаях преступнику назначается длительный срок лишения свободы или даже пожизненный, неубедительно звучат неред­ко употребляемые: «восторжествовало правосудие» или «вос­торжествовала справедливость».

О каком торжестве правосудия или справедливости гово­рится, когда в результате государственного (правового) пове­ления при совершении любой тяжести преступления незако­нопослушный человек остается жить, хотя и с значительными ограничениями, но с надеждой о свободе, а законопослушного человека уже не воскресить, как и не избавить от страданий его родных и близких? Здесь речь не об обязательности при­менения возмездия в виде смертной казни к преступнику в со­ответствии с Lex talionis, речь о другом - люди с обеих сторон волею судеб оказались в положении тяжелейшего испытания, и во многом результат этих испытаний зависит от того, какой путь преодоления испытаний они изберут: душегуб может ис­кренне раскаяться и остаток жизни посвятить оказанию помо­щи потерпевшему, а потерпевший может либо простить грех виновному, либо озлобиться. У каждой из сторон есть выбор, а у правосудия, общества, каждого человека также есть свои системы координат - где, к каком месте поставить запятую в предписании «казнить нельзя помиловать».

Несомненно, идеи милосердия и сострадания были и бу­дут всегда в нашей культуре, поскольку они не только явля­ются важнейшим фундаментальным фактором проявления человечности, но и определяют духовную основу российского общества. Эти идеи, как ориентиры, и сейчас должны быть в системе критериев справедливого правосудия. Государство и общество, ориентированные на христианские ценности, обя­заны быть частично ответственны за преступно содеянное ин­дивидом. Общество, как гармоничная система, не может со­стояться и развиваться без проявлений милости, сострадания и покаяния.


 



© 2014 Евразийский новостной клуб